Ирина РЕПЬЁВА "Достоевский – писатель надежды"

Не так давно я брала интервью у известного критика и литературоведа, автора книги «Гоголь и Достоевский», Игоря Петровича Золотусского. Отвечая на мой вопрос: «На кого должна опираться литература 21 века?», он сказал: «Конечно же, на Достоевского!» - «Почему?» - спросила я, и Золотусский ответил: «Достоевский рассказал нам о человеке, который получил полную свободу и не знал, что с ней делать». Вот так же и мы сегодня. И в этом смысле вполне можем считать себя современниками Федора Михайловича, можем вступить в диалог с ним, с его литературными произведениями.
Однако что же было ещё в Достоевском такое, что может пригодиться нам сегодня? Разговор об этом тем более важен, что о. Дмитрий Дудко, дважды попадавший в годы советской власти в места заключения за свои религиозные убеждения, и вот буквально на днях почивший, человек большой личной отваги, призывал Русскую Православную Церковь канонизировать этого великого писателя, признав его праведником.
Напомню, что праведником величается и такой святой чудотворец Русской Православной Церкви, умевший воскрешать мертвых, проживший всю свою жизнь как монах и умерший мученической смертью от рук изуверов, как отец Иоанн Кронштадтский. Столь высоко отец Дмитрий Дудко поставил Федора Михайловича Достоевского. Так что вполне естественно возникает необходимость ещё раз строго взглянуть на житие этого сложного человека, проанализировать его писания.
Можно, по-разному оценивать далеко небезупречную личную жизнь Федора Михайловича. Вспомнить, например, о том, что однажды он оставил умирающую от чахотки первую свою жену, Марию Исаеву, в Петербурге, а сам отправился с молодой любовницей Апполлинарией Сусловой за границу. Можно припомнить страсть Достоевского к казино. Но, как сказал один святой, важно смотреть не на то, как падал человек, а на то, как он поднимался. А Достоевский, человек большой воли, умел преодолевать и преодолевал свои болезненные пристрастия. Главное же, что его великие романы, в которых он затронул важнейшие идеи православия, разошлись по всему миру и послужили не только распространению христианства в странах языческого Востока, но и подняли на совершенно иной уровень мышление западных религиозных писателей и философов.
Я привезла с собой всего несколько книг, в которых, вопреки утверждению, будто бы романы Достоевского высвечивают лишь одно темное в падшем человечестве - говорят о пасхальности его творчества, а сам Федор Михайлович называется писателем надежды.
Вот, например, книга Оскара фон Шульца – «Светлый, жизнерадостный Достоевский», изданная в 1999 году в Петрозаводске. В двадцатых - тридцатых годах прошлого столетия фон Шульц читал лекции в Хельсинском университете. Когда в 1919 году по политическим причинам была закрыта кафедра русского языка, на протяжении долгих 25 лет именно на фон Шульце, считавшим себя учеником Достоевского, в Финляндии держалось обучение русскому языку и русской литературе.
А вот другая книга – итальянского священника, богослова, литератора, основателя движения «Община чад Божиих», Диво Барсотти, «Достоевский. Христос – страсть жизни». Именно присутствие Христа в пяти великих романах Федора Михайловича, по мнению Барсотти, имеет определяющее значение для жизни самого Достоевского.
Нельзя не упомянуть и о сборнике лекций «Православие и русская литература. Ф. М. Достоевский» преподавателя Московской Духовной Академии Михаила Михайловича Дунаева. Этот сборник начинается такой цитатой из последних записных тетрадей Федора Михайловича: «… Не как мальчик же я верую во Христа и Его исповедую, а через большое горнило сомнений моя оссана прошла…».
Я хочу остановиться на другой книге. Она издана в Москве, называется «Достоевский в конце двадцатого века» и составлена Кареном Степаняном, представляет же собой 26 статей, собранных им фактически со всего мира. Наряду с российскими исследователями, в сборнике представлены работы иностранных исследователей творчества Федора Михайловича - из США, Японии, Англии, Дании. Так что и эта книга доказывает абсолютное мировое всевластие идей и художественных образов Достоевского. Мне же представляется, что, если уж замышлять роман о современной нам жизни, то именно творчество Федора Михайловича в состоянии поднять наше мышление на должную, религиозную высоту, послужить опорной точкой для литературы 21 века. В этом я абсолютно согласна с Игорем Золотусским.
Одна из авторов сборника «Достоевский в конце двадцатого века», Татьяна Горичева, рассуждает о «русской тихости», том архетипе, который стал характерен для русской литературы, и который впервые появился в романах Федора Михайловича. Поклонение Христу униженному, кроткому, бессловесному. Ведь не случайно говорят о застенчивости, стыдливости русского человека. «Гегель и многие другие думали, что проявление рождается от избытка основы», от избытка сил, пишет Горичева. Но по Достоевскому, проявлять себя – значит, в лучшем случае навязываться, в худшем - совершать насилие над другими. В этом смысле «проявление себя», говорит автор статьи, «есть следствие радикальной бедности. Проявляют себя агрессия, страх, бесстыдство». «Проявление всегда неэсстетично, потому что его бытие не освящено тайной».
С одной стороны это утверждение перекликается с современным нам сетованием на социальную неактивность большинства россиян. «Так и остается Россия страной великих, но не проявленных», - пишет Татьяна Горичева. Это тема и ныне злободневна. Бунт народный против государственной власти, против царского правительства означал, в понимании Достоевского, разрушение одного из основных архетипов, порожденных первыми русским святыми мучениками, детьми, князьями Борисом и Глебом. Они - страстотерпцы, отказавшиеся «проявить себя» в сопротивлении совершаемому над ними насилию. «Бог дал, Бог взял», - говорит русский народ и отзывается о Христе смиренном: «лен курящийся не угасит, трости надломленной не переломит». Это важнейший, заповедный принцип русского мировосприятия прошлого. И разве вопрос: проявлять ли себя и как именно проявлять, в каких формах - не может стать темой для современного философского романа?
Конечно, часть из нас проявляет себя в творчестве. Но лишь незначительная часть, да и творчество может быть разрушительным.
Многие же из современных нам людей проявляют себя через свои страсти. Но философ и антрополог Рене Жирар, пишет Татьяна Горичева, убедительно показал в книге «Ложь романтизма», что страсть не соединяет, а разъединяет. «Она – некий третий между двумя, ей отдается вся энергия любви, и встречи между двумя любящими не происходит». Кто этот невидимый третий?
Святые отцы говорили: всякая страсть – начало смерти. Страстен Дмитрий Карамазов, страстен его отец, страстями раздираемы Свидригайлов, Родион Раскольников, Настасья Филипповна, Рогожин. А имя Диавол так ведь и переводится – «раздиратель»!
Итак, с помощью страстей дьявол невидимо управляет человеком, раздирая его изнутри, не дает человеку любить. И тогда встает вопрос: как его победить, чем. Сложный вопрос. Но именно из него рождается на каторге, под влиянием чтения Евангелия, один из важнейших постулатов Достоевского: «Смирение – это страшная сила». Отчего же именно смирение, а не бунт против Дьявола во имя человека? В смирении проявляется доверие человека к Богу: «Как Тебе будет угодно. А не как мне хочется». Но именно тогда, по словам преподобного Иоанна Кронштадтского: «Сила Божия в немощи человеческой совершается». Сам Святой Дух, входя в человека также невидимо, становится его соратником в борьбе со страстями, с дьяволом.
Конечно, бунтовать, проявляя свою волю, свои страсти, для современного человека, привыкшего совершать революции, так же просто, как было бы просто Иисусу Христу сойти с креста на глазах у своих мучителей. Но в «Братьях Карамазовых» Великий инквизитор говорит Христу: «Ты не хотел сойти с Креста. Ты хотел свободной веры». Господь явил Своё чудо воскресения из Гроба неприметно, в тиши раннего утра. Ведь чудо, пишет Татьяна Горичева, имеет свойство - освобождать человека от его свободы! Свободной веры в Творца, в том числе. Чудо в состоянии совершить и Антихрист. А он-то всегда давит на человека, стараясь поразить его эффектными чудесами. Когда Антихрист явится, он и воспользуется страхом людей быть свободными, самостоятельными. Он даст человечеству ложные авторитеты, ложных вождей, ложные тайны, которыми постарается загипнотизировать человека, увлечь за собой. Как, оказывается, важно уметь мыслить самостоятельно, свободно, но в христианской традиции!
А люди, по утверждению Достоевского, больше всего боятся своей свободы. «Нет заботы беспрерывнее, мучительнее для человека, как, оставшись свободным, сыскать поскорее того, пред кем преклониться».
И тут надо сказать несколько слов об Алеше Карамазове. В образе Алеши Достоевский предсказал будущее России. Когда умерший старец Зосима «провонял», то есть чудо его святости не было явлено собравшимся в монастыре людям, Алеша временно отпал от веры. Он ведь был свободен!.. Но, пройдя испытание свободой от Самого Бога, он вернулся к Нему окрепшим, христовым воином. Чудо может породить веру, но и вера может породить чудо. Разве и это не тема для современной литературы?
По-гречески, «грех» - непопадание в цель. Если спроецировать эту мысль на судьбу России: там, где люди проявляют себя в разгуле страстей, в разгуле своей разрушительной силы, там, где они играют со своей жизнью и с жизнями других людей, - там обязательно недостижение цели. Силы уходят, а цели не достигаются. И это тоже – тема для художественного произведения, продолжение диалога с Достоевским.
Ведь неслучаен и невроз Настасьи Филипповны, её бесконечное самоистязание по поводу прошлого, которое не завершается таинством христианского покаяния в церкви, а приводит её к смерти. После таинства покаяния, когда грехи отпускаются человеку, он успокаивается, отходит от греха, начинает смотреть в будущее с надеждой и радостью. А вот «структура греха» Настасьи Филипповны «замкнута на себя», пишет Татьяна Горичева. Если человек не приходит с раскаянием к таинству покаяния, он начинает бродить по кругу, он не в состоянии понять сам себя. Настасья Филипповна ждет отпущения её грехов от князя Мышкина, которого она отождествляет с Христом. Она хочет, чтобы он сказал ей: «Ты не виновата». Он говорит ей это, но князь Мышкин всего на всего человек, у него нет права священника отпускать грехи, и Настасья Филипповна, в конце концов, разочаровавшись и в нем, погибает.
Оставил нам Достоевский в наследство ещё и идею жертвенности. Ведь не может простой человек всю-то жизнь себя не проявлять! Когда-нибудь да захочет проявить! Но тогда в чем? - «В жертвенности». Мир и человек обретают реальность, смысл только через свою жертвенность. Но более того, жертва – это ещё и ВОССТАНОВЛЕНИЕ существования человека. Мол, не было, не было человека, казался он всем и самому себе пылинкой на земле, и вдруг, как библейская вдова, пришёл в храм и положил в ящик свои две лепты. Это, значит, отнять у себя и отдать другому. Своего рода страдание. Но такое страдание, во имя Бога и ради другого человека, только и может нас всех объединить, предлагает нам Достоевский.
Какой высокий смысл жизни! И какой отклик в других народах! Миусов говорит об Алеше Карамазове: это единственный человек в мире, которого можно оставить одного на улице неизвестного города и к которому тотчас кто-нибудь подойдет и предложит помощь и деньги. Именно эта внутренняя сила лучших людей России, показанная и Достоевским, привлекала к нам внимание иностранцев. Они с замиранием сердца смотрели на это «диво русское», на это юродство: что-то будет. А за этим юродством всегда стояла Истина в облике Христа. По-русски понимаемая свобода, та самая свобода веры, которая приводила тысячи русских священников к расстрелу, а на самом-то деле – к вечной жизни!
Однако многие люди именно с этой-то идеей в христианстве, идеей жертвенности и страдания, как раз и мирятся. Об этом пишет в своей книге «Достоевский о Европе и славянстве» сербский святой, наш современник, преп. Иустин Попович: «… не мирятся со страданием. Страдание для них – это самое высшее отрицание Бога. … Возможно ли оправдание Бога, если существует бессмысленное страдание?» Смерть? Убийства? Терроризм? Расстрелы? Голод? Болезни? Слезы детей?

Да, всё это есть. Хотя и сотворено не Богом, а самим свободным человеком, отвергающим идею Бога, его принципы построения жизни. Бог же попускает человеку ровно столько испытаний, говорили русские святые, сколько нам по силам вынести и вытерпеть, не больше. Не желает Бог гибели человека. И если вытерпишь, то ждет тебя в итоге много радости, в том числе радости творчества. Как это произошло с Достоевским.

В книге «Самоубийство Достоевского» тамбовский писатель Николай Наседкин отмечает, что в первые три года «солдатчины», после четырех лет тяжелейшей каторги, Достоевскому не писалось. «Более трех лет после острога, уже вполне имея возможность «держать перо в руках», он никак не может создать законченное цельное произведение – только наброски, планы, прожекты, наметки, мечты…

Конечно, до получения офицерского чина его угнетала – сдерживала мысль, что ему все равно не дозволено будет напечататься. Однако он решился публиковать свои вещи инкогнито, потом получил чин прапорщика, и давно живет в отдельном домике, а не в казарме, а перо просто валится из рук. Вдохновения нет! Великий Достоевский явился нам с первым его большим романом – «Преступление и наказание». Согласитесь, есть всё-таки большая разница между этим произведением и, например, «Униженными и оскорбленными». Роман о бедных людях, показывая поступки человека, не объяснял ещё многих его несчастий маловерием, и потому требовал от читателей сострадания к «маленькому», но порядочному человеку, главным образом, потому, что тот был социально не устроен. Роман говорил: эти люди страдают, и потому их следует пожалеть, согреть своим читательским чувством.

«Преступление и наказание» вдруг высветило, что у «маленьких» людей, вроде Сонечки Мармеладовой, могут быть великие идеалы – Христос, вера, Богородица, которые отнять у них не может никто и ничто. Творческий успех Достоевского, расширение его сознания вполне можно связать с тем, что вера самого Федора Михайловича в Бога вдруг увеличила свой накал, стала центром его личности. Он как будто получил дар святых узрить бесов, вившихся вокруг человечества.

Да, Достоевский все четыре года каторги не расставался с Евангелием. Но этого было мало. В своей книге «Стилевые особенности художественного мира романа «Преступление и наказание» как средство отражения мировоззрения Ф. М. Достоевского», Алла Валентиновна Бородина приводит такое мнение Николая Лосского: в 1862 и 1863 годах писатель побывал в ряде западноевропейских стран, которые его сильно разочаровали, но зато обратили все его надежды к православию.

Преп. Иустин пишет об этом так: «Достоевского очень мучил идейный и моральный хаос Европы, долго он искал причину этого хаоса и, в конце концов, нашел её. Нашел в римокатолицизме. Почему в римокатолицизме? – вознегодуют многие. Разве не проповедует Христа римокатолицизм? Да, проповедует, - отвечает Достоевский, - но искаженного Христа, европеизированного Христа, Христа, созданного по образу и подобию европейского человека. … Европейский человек … в своем самолюбии … дошел до полного безумия – создал гордый догмат о непогрешимости человека. … Долго и упорно европейский человек боготворил себя через философию, науку, религию (папизм), через культуру и цивилизацию. …

Римокатолицизм провозгласил его (человека – И. Р.) верховным мерилом в мире человеческих ценностей».

Эту мысль Достоевский выскажет и в романе «Идиот», и повторит в романе «Бесы»: Рим провозгласил Христа, поддавшегося на третье диаволово искушение, и, возвестив всему миру, что Христос без царства земного на земле устоять не может, тем самым провозгласило антихриста.

С этого момента и свершился переворот в сознании Достоевского. «Существование Бога» стало для него «главным вопросом», которым, по признанию самого Достоевского, он «всю жизнь мучился, сознательно и неосознанно»: есть ли Бог, есть ли бессмертие?

Достоевский говорил то устами Кириллова в «Бесах», то Алеши Карамазова: «Меня Бог мучил всю жизнь», «Только это и мучит» - обращает наше внимание на эти слова преп. Иустин. Так в творчестве Достоевского появи
лась ещё одна тема – вечности человека.

Ведь если человек действительно обладает бессмертием, как обещает христианство, то, значит, вся история его жизни становится историей его взаимоотношений с Богом, на земле и за гробом.
И в этом смысле даже «пьяненькие» Достоевского носят в себе сердцевину цельного, не расщепленного осознания того, что они живут в Божьем мире. Они совестятся. А совесть – ориентир на Бога.

Важно для нас сегодняшних и такое замечание Федора Михайловича, высказанное им в «Дневнике писателя»: «При начале всякого народа, всякой национальности идея нравственная всегда предшествовала зарождению национальности, ибо она же и создавала её. Исходила же эта нравственная идея всегда из идей мистических, из убеждения, что человек вечен, что он не простое земное животное, а связан с другими мирами и с вечностью… И заметьте, как только после времен и веков …. начинал расшатываться и ослабевать в данной национальности её идеал духовный, так тотчас же начала падать и национальность».

К сожалению, многие сегодняшние писатели распыляют себя на создание произведений так называемой «массовой литературы». Их герои от цельности, от сердцевины мира, от Бога оторваны. Их гонит по романной жизни только ветер авторской фантазии, и поэтому они кажутся нам почти что призрачными. В их существование верится и не верится. Они «сделаны», и сделаны так, чтобы нам, читателям, угодить и нам понравиться. Не так ведут себя реальные люди. Меж тем Достоевский дал писателям ключ к успеху. Его герой Лебедев говорит: «Всякая действительность невероятна и неправдоподобна, и чем даже действительнее, тем иногда и неправдоподобнее». И потому нет у Достоевского героев, в существование которых не веришь. Все они реальны. Все они думают о вечности, верят в Бога или оспаривают его существование.

«Массовая литература» не безвредна. Она разрушает тот культурный слой, на поле которого одно поколение передает свою национальную культуру другому. Если нет этого поля, рано или поздно возникает проблема взаимопонимания «отцов» и «детей». Одна из конференций института социологии РАН, «Россия – трансформирующееся общество», показала недавно, что сегодняшняя молодежь высоко ценит комфорт, но эгоистична и ничем не намерена жертвовать ради других людей. Понятны ли будут ей романы Федора Михайловича Достоевского с их призывами к соборности русского народа, к тихой жертвенности, к способности человека правильно воспринимать смысл своих страданий?
Расслышат ли молодые люди звуки пасхальных колоколов романов Достоевского, поймут ли, что эти колокола звонят и для них?

© 2003 Учительская газета"

Рейтинг@Mail.ru Яндекс.Метрика