Ирина РЕПЬЁВА ""Курортный роман" Ивана Бунина"

  • Печать

Что ищу я в писателях? Ту, может быть, единственную черту их характера, которая смогла сделать их «непотопляемым кораблём». Для одного – это неустанная, юная до старости влюбчивость в молодых людей. В других религия. В третьих – их феноменальная образованность и жажда общественной деятельности. Но что согревало сердце Бунина? Пережившего в эмиграции многих своих ровесников и умершего всего за четыре года до моего появления на свет?
В годы второй Мировой войны, всё в том же Париже, Зинаида Гиппиус напишет в своих мемуарах, что Бунин был односторонним человеком. Впрочем, на самом деле его интересовали две стороны вещей, людей, событий – их солнечность и лунность. Любовь и Смерть. Недаром Бунин так боялся смерти и в то же время говорил, что русский писатель должен жить на юге, там, где много солнца. Да, Ивана Алексеевича общественная, политическая жизнь эмиграции интересовала гораздо в меньшей степени, чем собственное творчество. Но и он, как семейная пара, Мережковский – Гиппиус, любил гостей в своём доме. Однако точно настолько же и не любил их. Почему? Они помогали его вдохновению, но мешали работе. Вот она причина его «непотопляемости» – громадная, жадная, редкостная работоспособность!
И тогда, пожалуй, лучше всего Бунина – работника показала в своих мемуарах его последний секретарь и последняя любовь – Галина Кузнецова. Кто она? Киевская гимназистка, вышедшая замуж очень рано, сразу после школы, хорошенькая, с томным взглядом и почти детской округлостью щечек и по-южному обнаженных плеч. Муж – русский офицер, рано разочаровал её слабостью характера. А тут случилась октябрьская революция. Какой-то вал стихийных событий потащил эту одинокую девочку в Константинополь – все её близкие остались в советской России. Время страшное, спрессованное, очень похожее на нынешнее, интенсивное и выматывающее медленностью побед и масштабом выбрасываемых сил. Уже во Франции Галина прочтет «Окаянные дни» Бунина и ужаснётся. Ей, ребёнку, дни революции не раскрылись со столь страшной стороны, как ему - располосованной и кровавой раной. Она удивится запёкшейся в строках черной густоте человеческих страданий, собранных Иваном Алексеевичем в такой тоненькой и беленькой книжке.
Потом её ожидала Прага, гостеприимная тогда для русских эмигрантов: славяне приветствовали славян и даже выписывали им пособия, дабы молодежь смогла учиться в чешских и сербских институтах и университетах. Но на самом деле положение Галины было ужасно: нищета, заброшенность, болезни. А реализовать себя очень хотелось: начинала писать стихи и рассказы.
Бунину в эти, двадцатые годы, между пятьюдесятью и шестьюдесятью. Он ещё пребывает «в соку», в солнечности. И, кажется, тоже существует на пособие, присылаемое из Чехии. Кроме того, уже издавались эмигрантские газеты, которые весьма охотно публиковали его рассказы. Гонорары были скромны: европейский читатель ещё только узнавал Бунина, ещё только начинал переводить его.
Почти круглый год жил Иван Алексеевич в двухэтажном домике в Грассе, маленьком и очень красивом городке на юге Франции, относительно недалеко от Ниццы, на горе – так что до моря надо было долго ехать. В комнатах ничего лишнего – так живут в наши дни студенты. Питание самое необходимое – красное вино далеко не каждый вечер. И ничто не скрашивало бы жизнь писателя, если бы не богатство воспоминаний (Гиппиус писала, что он, как немногие тогда, всё ещё бредил Россией). А так же общество нескольких «учеников», в том числе Галины, и необыкновенная средиземноморская природа: полоски моря на горизонте и сады, которые шли тут террасами от дачи к даче.
Галину он отыскал едва ли не в Чехии, то есть на другом конце Западной Европы. Ему казалось, что в поэзии она его последовательница. И это действительно было так. «Зима и море, тускло серебрясь, Лежит под облаками серым шелком…», - писала она. Его поэтический стиль был таков - он вынимал себя, свою яркую индивидуальность из своих стихотворений, оставляя одну природу, словно на Земле только и была одна природа, и не было вовсе людей.
Может быть, потому его стихи, по форме и благозвучию приближаясь к мягким, ясным пушкинским заклинаниям, были как бы смутны и не заклинали читателей. Они не запоминаются. В них ветер, дождь, тучи, озера и утки, но лица охотника не видно.
В стихах Галины тоже много природы. Но прорывается и девичий голос серебряный. И этот, собственный её голос, наивный, чувственный, двадцатилетний, простодушно звал к себе девическую любовь - не умничая, не жеманясь.
И Бунин расслышал этот зов через сотни километров, выделил его из десятков других голосов и письмом, чуть ли не срочной телеграммой, пригласил приехать к нему в его бедный, белый грасский дом!
Но разве был он в эту пору одинок? Конечно, нет, он никогда не бывал одинок. Как у моряка, у которого в каждом порту по невесте, у Бунина по «даме сердца» едва ли не в каждом провинциальном городке России – он с юности исходил страну, как и Горький, собственными ногами. Вы видели портрет молодого Ивана Алексеевича, поры его влюбленности в Варю Пащенко, которая носила пенсне и была «эмапсипе»? На том портрете он начинающий – во всём начинающий, и взгляд его робкий, неуверенный в себе, жалкий даже. Тоненький, тростиночка, совсем не высокий ростом, с хрупкой аристократической костью, узким носом и узким разрезом глаз. Тогда ещё он был зависимым от других людей, потому что был и беден, и недообразован, и неизвестен.
Пащенко его бросила. А потом он взял и женился на Цакни, дочери богатого грека, тоже девочке, гимназистке, с которой он и пяти месяцев не прожил – глупо оставил её, беременную, и навсегда. Он влюблялся, но не любил. Словно ему всё ещё дыхания не хватало любить; жилы были не те, чтобы тянуть семью с женой и многочисленными детьми. Когда родился сын, он приезжал к нему не чаще двух раз в году, а мальчик всё равно бежал ему на встречу: «Папа! Папа! Покатай меня на трамвае!»
А потом мальчик умер, пятилетним, от скарлатины. И Цакни, как настоящая мать, долго оплакивала сына. Но Бунин вовсе не был безответственным. Просто его ответственность была в те годы иного рода – не перед детьми, а перед Богом - за свою способность писать, творить. Он дышал своими частыми, короткими рассказами, он их выдыхал из узкой своей груди. И только в зрелых годах стал корить себя за покинутого в богатой семье греков маленького сына. Держал его фотографию возле своей постели, с ним просыпался и с ним засыпал.
Однако за что же было ему себя корить? Образ милой, черноглазой, густоволосой гимназистки Цакни ещё вяжется с молодым, бунинским. Но когда он стал более или менее знаменит и приобрёл способность играть на людях, - играть гордеца, оскорбленного отца Лира, для которого весь мир были его неверные дети; порывистого и гневливого - к такому лицу шло только очень молодое женское лицо. И так до смерти. Потому что Бунин потому и играл, что всегда оставался молодым! А Цакни, наоборот, даже страстная любовь к сыну делала её обыкновенной, домашней. На фотографии августа 1961 года она, старушка, морщинистая, длинноносая, аккуратная, смеётся длинным узким ртом, и её лицо, словно долька мандарина, смеётся в обрамлении белого кружевного воротника.
Нет, не такая женщина должна была вступить с ним в старость. А нимфа! Потому что он не менялся в своей односторонности: любовь на его языке означала смерть, или разлуку. Но всегда «точку» в отношениях. Он открыл эту теорему и никому не обещал райской жизни с ним. Ни одной из своих женщин. Особенно - связанных с литературой профессионально. Жизнь – это не низведение небес на землю, это по преимуществу страдания. И поэтому женщина, не способная страдать, не интересовала его. Он даже довольно часто ЗАСТАВЛЯЛ страдать, сознательно и, как ни странно весьма добродушно мучил. Это было его упражнение, его утренние гаммы для разогрева души перед тем, как начать писать. Он и Галине скажет, когда та приедет в Грасс: пока не поймёшь, что такое муки сердца, не сможешь писать. Ведь это известная мера жизни в искусстве.
Женился он потом, то есть перед революцией октябрьской, на Вере Николаевне Муремцевой, девушке из «порядочной семьи». А как хороша была ОНА в гимназистках! Все его любимые были когда-то гимназистками, гимназисток в них он и любил. Ах, этот поворот головы Веры, загадочный полу взгляд - полу обещание счастья избраннику будущему!.. И только, когда она станет молодой женщиной, в перманенте и тоже в обрамлении банального кружевного воротничка, глупо вытянется на фотографии и её длинный нос, всё тот же, женский, как у Цакни, любопытный; и длинный подбородок, такой же, как у Цакни - обыкновенный. А в глазах проступит то же покорное и даже веселое женское терпение – вопреки смерти терпеть все мучения жизни. Та, которой дано рожать, не может бояться смерти: она сама даёт жизнь! Вера Николаевна изготовилась давать жизнь Бунину всю её жизнь; детей у них не было.
СМЕРТИ боялся Бунин, суеверно, трусливо, мелко. Любил кладбища, но и боялся дышать запахами их цветов. Был и страх суеверный перед умершими людьми и цветами. Обожал цветы, ароматы, словно детей, а чуть умерли, завяли - и сразу появлялось к ним брезгливое отвращение. Будто к трупам. И страх был перед умершими цветами. У него чуткая душа, очень чутка. Но, может быть, и слабая?
Вовсе нет. Другая поэтесса эмиграции, Ирина Одоевцева, изобразила его в своих воспоминаниях слабым, сломленным страхом приближающейся смерти: «Вот живёшь – живешь, - будто бы говорил он ей, - манит жизнь. А когда приближается час смерти – оглянёшься назад и понимаешь: жизнь обманула, ничего в ней особенного и не было!»
Будто бы он к семидесяти годам открыл, что в жизни нет тайны! Но не даром Одоевцеву, жену поэта – эмигранта Георгия Иванова, упрекали в предвзятости оценок. Бунин знал, что за гробом есть, есть тайна! Потому и стремились к смерти его юные герои, не жалея расстаться с жизнью. Хотели бессознательно поскорее проникнуть в эту божественную тайну вечной жизни, вечной радости или вечных мучений. Новых каких-то, неземных и не по - земному, должно быть, высоких!... Они бы не стремились в Пустоту, если бы знали, верили, что за гробом одна Пустота! И когда Галина переехала в его грасский дом, перешла в «ученицы» - «страдалицы», а потом в секретари, он ходил с ней на католические службы и выходил потрясенный: в него, полу вера, вливалась страстность чужих молебнов, молодых, искренних, искрящихся любовью к жизни. Он умел радоваться радости совсем незнакомых ему людей.
Да, он был не только влюбчивым, но и страстным. Влюблялся в женщин, со страстью играл с ними в любовь. В сущности, потому и Галина не привязала его к себе на столько, чтобы он оставил Веру Николаевну, что он играл с нею, как с забавным котенком, ученицей. Может быть, и был между ними какой-нибудь неосторожный поцелуй, многообещающий в глазах Галины. Но Бунин по-прежнему умел только влюбляться. Ему нужны были никогда не вянувшие цветы. А вместе с тем не искусственные, а живые, способные чувствовать боль и радость.
После он призовёт в свой грасский дом ещё одного молодого, прозаика Зурова. И другой писатель-эмигрант, Рощин, тоже сядет на бунинскую шею. Так в правдивом Иване Алексеевиче поздно просыпался заботливый отец семейства. «Ученики» становились его детьми, чадами.
Дневник Галины, которая прожила в его доме много лет, всю свою молодую пору, поэтичен. Начинается он с описания природы, как некий этюд – вполне по – бунински. Иван Алексеевич учил видеть природу. Не таил от учеников секретов мастерства, потому и заставлял перепечатывать его рукописи, внимательно разбирал их собственные. Не унижал, подбадривал, как родной отец. А жизнь шла, стремительно бежала. И что было делать Галине на краю чужого семейного гнезда? … Вот уж ей лет двадцать шесть, и знаменитый, зажиточный художник – эмигрант Сорин делает ей предложение. Зачем она отказала ему? Он её так любил! Не захотела кривить душой. А меж тем друзья нашептывали ей: рядом с Буниным ты пропадешь, затмил уже, и всегда будет затмевать! «Где твой прежний девический голос серебряный? Надо быть самостоятельной, копить деньги, научиться их зарабатывать! Стать свободной!» Любила ли она Бунина? В дневнике об этом ничего. Кое что в рассказах. Думаю, что любила и ждала его предложения. Но его влюбленности всё не хватало на то, чтобы навсегда уйти от Веры Николаевны.
Но тогда чем же восхищает он меня, чем привязал к себе Муромцеву, чем держал так долго Галину?.. Бунина часто сравнивают с Рахманиновым, говорят, что внешне и по характеру они похожи один на другого. Да, в обоих звучала музыка.
Бунин писал каждый день. Три года подряд обещали ему Нобелевскую премию, которая могла спасти его от нищеты и дать мировую известность, и он играл и играл свою музыку. Каждый день, три года подряд он заглушал в себе музыкой труда этот глухой голос неуверенности, оставшейся с молодости: «Не дадут! Не дадут! Вот тому, кто богат, кому деньги не нужны, тому и дадут премию, а мне нет. Я не везучий». Гордец с запрокинутой назад головой аристократа на самом деле чувствовал в себе «мелкого, разорившегося дворянчика». Он и в любви Галины уверен не был.
И вот - голодно ему или холодно, дымит ли по-черному в доме печь или дует наводящий тоску ветер – мистраль - Бунин с утра до позднего обеда сидит за рабочим столом, в своей бедной комнате, с пустыми стенами и… молился Слову. И Слово не подводило, приходило, вставало перед глазами светлым и чуть печальным образом.
И вставал - глава за главой - его единственный роман – «Жизнь Арсеньева». Это писание во всех смыслах продлевало ему жизнь. Потому что давало смысл её – он переосмыслял всё, что пережил за пятьдесят своих лет. Судил себя строго перед этими двумя женщинами. Писание же давало и деньги – чехи, в конце концов, отказали в пособии. Зато главы шли в газетах «подвалами». И писание же возжигало тускнеющее золотое сердце, не давая отчаяться. Роман был дописан, переведён на другие языки, и Бунин получил Нобелевскую премию.
Посмотрите, какое глупое лицо у него на фотографии, названной «В Стокгольме на вокзале. 1933 год»! Он – нобелевец! Он герой! И в эти несколько месяцев торжеств начинается отход от него Галины. Хотя она и Вера Николаевна всюду следуют за ним. Вставала между ними то ли зависть «вечной ученицы» к мэтру, то ли даже осуждение его за гордость и самовлюбленность. Но мне кажется, просто Галина искала повод для того, чтобы, наконец, уйти. Из его дома, из секретарш, от его надоевшей ей жены, - к самой себе. Захотелось выйти из тени Бунина. Но, выходя из него, она словно отвела свою жизнь от некоего центра жизни, важной космической оси. Ученица так и не выросла в большого мастера, удрала.
Но судьба как бы наказала и Бунина. Как это часто бывает в жизни – сгримасничала, зло и гадко перекосила своё обезьянье лицо, запоздало показав всю злобу нобелевскому лауреату. Кузнецова ушла не к другому, а к… другой. К Марго Степун, дочери талантливого писателя и критика литературы, эмигранта Степуна. Уже любя друг друга, эти молодые, красивые, соблазнительные и кокетливые женщины навещали дом маэстро. Вот только он больше никогда не умилялся на застенчивую, томную привлекательность Галины. Великодушничал, был терпимым, гостеприимным, широким во взглядах, но при этом с ужасом говорил своей жене: «Как она изменилась! Как изменилась!», имея в виду свою бывшую «ученицу».
После этого длинного, хотя и курортного романа, он уже не влюблялся ни в кого. Смирно, покорно жил со стареющей умной женой. Словно всегда боялся полюбить. Словно боялся обезьяньих гримас судьбы. Ведь Галина будто бы отомстила ему, за всех его женщин. И за то, что заставлял страдать. А страдала она напрасно. Страдания её не привели к славе, а лишь оскорбили душу.

© 2002 "Учительская газета"